О НАРОДНОЙ РЕСПУБЛИКЕ


ЧТО ТАКОЕ НАРОД И ЧТО ТАКОЕ НАРОДНОЕ ГОСУДАРСТВО

о профессионализме в деле борьбы за Свободу

События, начавшиеся в Украйне (я сознательно не пишу "на Украине") в феврале 2014 года, особенно в восточных её областях, ставшими "украинскими" в начале XX века, позволяют нам предметно ответить на вопрос, поставленный в заголовке.
Началось всё с того, что население восточных областей Украйны - Луганская, Донецкая, Харьковская области - ощутили на себе нескрываемую неприязнь тех, кто называет себя "щирыми", то есть истинными, настоящими украинцами. Молодые люди, западных областей Украйны, организованные профессиональными провокаторами, начали массово приезжать в эти восточные области с целью запугать население, которое осознавало себя частью Руского мiра и принудить его:

  • говорить только на украинской мове и отказаться от русского языка,
  • признать, что Россия является враждебным Украине государством и отказаться населению этих областей от признания себя частью России.

Люди этих областей, воспринимая подобные действия со стороны "щирых" как наглый вызов, притом незаконный и необоснованный, поначалу возмущались, но затем, испытав на себе более жёсткие методы принуждения и откровенную уголовщину, стали стихийно, а затем всё более организованно, обороняться от откровенно враждебных им "украинцев" всеми подручными средствами.
Таким образом, оболваненные провокаторами, эти самые "щирые" украинцы, ставя своими агрессивными действиями людей восточных регионов в положение неполноценных, второсортных, вменили этим людям острую неприязнь ко всему, что связано с Украиной, со "щирыми".
Так началась эскалация конфликта между людьми, которые ещё вчера мирно жили друг с другом и не помышляли о ссоре на этой почве и уж тем более - о войне со всеми её ужасами.

Причины данного конфликта будут разбираться в отдельной работе.

Здесь мы обратимся к другому: попробуем рассмотреть обороняющихся и сделать некоторые выводы. Как показало время - обороняющееся население Луганской и Донецкой областей смогло выделить из своей среды людей, которые смогли организовать его на более-менее осмысленную защиту, вооружённую оборону своей родины, своего пространства жизни; но при этом у населения этих областей не было ни готовности, ни опыта выявить, осознать и начать отстаивать свои политические интересы, сформулировать их должным образом - и осознанно отстаивать их. Вследствие этого, свои завоевания - создание Луганской народной и Донецкой народной республик - население этих областей стало терять, будучи не готовым профессионально их отстаивать. В результате начал происходить перехват завоёванных (политических) позиций лицами и группами лиц - приверженцами идеологии паразитического существования. Имея более высокий уровень знаний в деле удержания власти (в соответствии с их приверженностью идеологиии паразитического существования) эти люди в конце-концов, используя все свои возможности, связи, некую идеологическую корпоративность, стали сворачивать завоевания приверженцев установления народной власти в этих республиках и перенаправлять созданные структуры нарождающейся власти в нужное им русло.

Здесь я применил слово "профессионально".
Именно об этом - о профессионализме в деле защиты своих интересов и своих жизней на всех уровнях борьбы (а это - борьба и борьба политическая, а более того - идеологическая!) - и будет идти здесь и далее речь.

Если условно поделить идеологически и мировоззренчески состав всего населения планеты на:
- приверженцев идеологии паразитического существования,
- приверженцев идеологии самодостаточного существования и гармонии с миром
и на
- неопределившихся,
то получми примерно такую картину:
приверженцев идеологии паразитического существования окажется от 7 до 11%,
приверженцев идеологии самодостаточного существования и гармонии с миром окажется примерно от 20 до 23%,
остальная же масса неселения будут неопределившиеся.

Именно такое процентное соотношение вышеназванных трёх категорий людей в том, что я называю "мировой войной идей", и позволяет более профессионально подготовленным приверженцам идеологии паразитического существования, манипулируя сознанием неопределившихся, рулить в свою сторону - держать мир в удавке мирового капитала и сосать из людей соки (энергию жизни).
Как это ни печально признать, но те 20-23% людей, которые привержены идеологии самодостаточного существования и гармонии с миром, не имеют надлежащего профессионализма в отстаивании своих интересов, и потому часто тактически проигрывают.

"Серая масса" неопределившихся - это "бич" нашего времени, нашей цивилизации, и тем 20-23 процентам людей следует об этом всегда помнить, если разговор заходит о создании народной республики, народного государства, вообще об отстаивании своих интересов в контексте своего мировоззрения - жить всем мiром по совести и справедливости.

События в Луганской и Донецкой народных республиках со всей очевидностью показывают, как трагично может заканчиваться "народная республика", если в среде сторонников народной власти нет профессиональных борцов за эту власть и нет профессиональных управленцев, нет людей, обладающих даром Различения (Добра и Зла). Воистину здесь уместно вспомнить высказывание великого Ленина: "Каждая кухарка должна учиться управлять государством". Не "управлять" - как некоторые пытаются извратить высказывание Ленина, а "учиться управлять".

Именно поэтому понятие "профессионализм" в деле создания народной республики и грамотного, надёжного удержания народной власти в республике должно быть воспринято со всей серьёзностю приверженцами идеи самодостаточной жизни, жизни по совести и справедливости.

Последнее столетие показало, что в стане сторонников идеи паразитического существования постоянно проводится подготовка кадров, профессионалов своего дела в деле управления человечеством, да и само их положение понуждает их постоянно совершенствоваться, нарабатывать всё новые методы и технологии в деле паразитического существования.

Вспомните, что сказал Лев Толстой в своём знаменитом романе "Война и мiр" (именно мiр, то есть общество, а не мир):

«Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто!».

Понимание этого позволит приверженцам идеологии самодостаточной жизни по совести и справедливости учиться самоорганизовываться и искать пути повышения своего профессионализма в деле борьбы за свои интересы, за право на жизнь по идеологии, поддерживаемой Богом.

Что же можно посоветовать в этом отношении?
В первую очередь следует осознать свою личную ответственность за всё происходящее в мире; это осознание станет побудительным мотивом в деле самообразования, самообразования в первую очередь мировоззренческого, политического, духовного, социального, психологического, нравственного. Следует помнить всегда: наша Нравственность есть наша иммунная защита от всяких пороков, соблазнов, а значит - укрепляет нас и делает нас неуязвимыми! А жизнь в рамках личной диктатуры Совести позволяет обрести железную дисциплину, без которой невозможна борьба за свою Свободу.
Начинать следует всегда с себя, со своего личного самообразования, самосовершенствования. Иного пути нет!
Мы не можем уповать только на Бога, если не будем сами Ему помогать.
Итак: самообразование, самоорганизация, осознанность ответственности за всё, происходящее на нашей планете - вот наши самые верные шаги на пути в Свободе - свободе быть Человеками и жить Человеками.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Для наглядности того, как и какими путями люди идут к "профессионализму" в борьбе за правое дело и какие метаморфозы случаются в этом деле, я решил здесь опубликовать два отрывка из книги Сергея Алексеева "Крамола" (вторая книга) - диалоги героев книги.

Читая эти диалоги, старайтесь удерживать в памяти события, происходившие недавно и происходящие в ЛНР и ДНР и около них в сфере политических интересов современных политиков, и проецировать одно на другое.



— Как ваше имя? — спросил Андрей.

— Бездольный, — вкрадчивым шепотом сообщил он. — Мой псевдоним… А меня… Да на что оно?

— Бездольный? — изумился Андрей и подался вперед. — У нас в доме была ваша книга…

Он оглянулся: начальник чрезвычайки хлопал глазами, не зная, как объяснить поведение председателя тройки.

— Нам нужно поговорить, — сказал ему Андрей. — Мы поднимемся в ваш кабинет.

Начальник дернул плечами, дескать, не возражаю, и открыл скрипучую дверь. Арестованный насторожился.

— Так уже поведете?! А я еще не все рассказал!

— Расскажете там, — успокоил Андрей. — Идите, не бойтесь.

Он пропустил его вперед. На ходу начальник чрезвычайки забормотал в ухо:

— Не верьте вы ему! Он нагородит, что с товарищем Лениным чаи пивал, а с товарищем Горьким обнимался.

— Разберусь, — коротко бросил Андрей.

В кабинете он остался наедине с арестованным. Усадил его на стул, прибавил свету в керосиновой лампе, отчего окна стали черными, будто покрытыми махровой печной сажей. Вгляделся в лицо: юродство делало Бездольного независимым, но и непроглядным, как окна.

— Простите, я не помню вашего отчества, — выговорил Андрей. — Я не читал вашей книги, только видел на столе у отца…

— Отчество не обязательно, — засмеялся арестованный. — Можно записать просто — убиенный Иван. Мы все Господу известны, одного имени хватит.

— Я не собираюсь убивать вас, — мягко сказал Андрей, ощущая вину перед ним. — Хочу разобраться, почему вы здесь.

— А я знаю! — уверенно заявил Бездольный. — У вас теперь рука не поднимется! Вы теперь, товарищ Березин, всех миловать станете. Казнить вам больше никого нельзя.

Андрей слегка отпрянул и, чувствуя, как мороз ползет по спине и немеют губы, спросил:

— Почему вы так решили?

— Неужто нет? Неужто еще кого покараете?.. — не дождавшись ответа, добавил: — Конечно, вы теперь официальная карающая рука революции. Да все равно не посмеете.

Андрей замолчал, пристальнее вглядываясь в лицо арестованного. А тот, склонившись, зашептал:

— Товарищ Березин, а вы у тех, у пленных, тоже имена спрашивали?

Андрей отпрянул, но Бездольный потянулся к нему, засмеялся старческим смешком, забалагурил.

— А зря, зря! К старости-то они вас мучить станут. Ой, как мучить! Вы же и имен не знаете, чтоб в поминальник записать и по свечечке поставить за упокой душ убиенных.

В его балагурстве сквозили разум и презрение, с которым юродивые и кликуши обращаются к толпе.

— Советую, товарищ Березин, впредь записывать, — он выпрямился и поднял голову. — А еще совет: как только вас посадят в камеру, сразу прикидывайтесь сумасшедшим. Можно не сразу. Когда первый раз побьют, тогда. Если по голове будут бить — еще лучше, убедительнее. А прикинулись — держитесь до конца. Вам от этого двойная выгода. Чекисты не любят возиться с дураками и чаще отпускают, чем расстреливают. Главное, играть до конца. Ну а потом, сокамерники не придавят ночью. Поскольку вы трибуналец, надо больше сокамерников бояться. Иначе не уцелеть.

— Спасибо, — проронил Андрей, справившись с замешательством. — Считаете, меня посадят?

— Безусловно, — решительно сказал Бездольный. — Не сразу, конечно. Вы сейчас играете роль милосердного и справедливого судьи. А вам давали другую, карателя. Иначе как бы вы в аппарат-то попали?.. Кто не играет образ своего героя, того режиссер изымает из спектакля.

— Я не играю, — сдерживаясь, проговорил Андрей. — И не прикидываюсь сумасшедшим.

— Вы напрасно обижаетесь, — миролюбиво заметил он. — Каждому дадена своя роль. Даже вашему вождю. Хотя я уважаю его как человека. Вот и на вас смотрю. Интеллигентный человек, и ничего звериного в облике. Говорили, в шрамах весь. Тут всего один.

«Славу ты себе зробив, — издевательски насмехался Недоливко. — Люди кажут, звирь…»

Андрея передернуло: опять ковыряли коросту…

— А что я под дурака тут — уж простите, — покаялся Бездольный. — От вас же спасаюсь. Натурально играю, особенно когда бьют.

— Сами-то знаете, в чем виноваты?

— Как же, знаю. Вина моя в том, что вступил в партию эсеров и приближал эту революцию.

— Против не выступали?

— Не успел, — с сожалением признался он. — В ЧК попал, в Орловской губернии.

— Хорошо, — Андрей положил перед ним лист бумаги. — Напишите об этом — и свободны.

— Вы меня отпускаете? — подозрительно спросил он.

— Бездольному — доля, вольному — воля…

Он встал, походил по кабинету, стуча голыми пятками, поклонился Андрею.

— Благодарствуйте, барин. За милосердие ваше да за волю. Только увольте, ничего писать не стану. И воли такой не желаю. Меня уже раз отпускали — довольно. Ваш вождь освобождал. Лично. В Сибири посоветовал скрыться. И посидеть тихо, пока буря не уляжется. Да от вас скроешься, как же.

— Какую же вам еще волю надо? — угрюмо спросил Андрей.

— Напишите мне свидетельство, что я ненормальный, сумасшедший, — попросил он. — И печать свою приложите.

— Я же не врач…

— Вы — трибунал! Власть, а власть выше всякого врача.

Андрей сел за стол, взял ручку, но писать помедлил.

— Напишу… Но как же вы жить будете? Вам же все время придется играть. Неужели, чтобы уцелеть, надо всю жизнь изображать дурака?

— Вы ничего не смыслите, — решительно заявил Бездольный. — Самый свободный человек нынче в России — дурак. Безумец. Вот я и пойду дураком по земле. И стану говорить, что думаю. А удастся — и писать. А как еще? Если знаете как — скажите?

Андрей склонился, придвинувшись к лампе, и стал писать свидетельство под диктовку Бездольного. Расписался, приложил печать. Бездольный взял бумагу, помахал ею в воздухе, подсушивая густые чернила, затем аккуратно сложил вчетверо и спрятал под рубаху.

И вовремя успел: в кабинет вошел начальник чрезвычайки. Андрей заметил, как мгновенно переменились лицо и фигура арестованного. Переменились, хотя он не сделал ни одного движения. Остекленели в отрешении глаза, перекосилось тело…

— Товарищ Березин, я вам на диване постелю, — сообщил начальник чрезвычайки и покосился на Бездольного. — Ложитесь отдыхать. А я конвойного позову, чтобы…

— Не нужно, — отрезал Андрей. — Он невменяемый. Утром привезите доктора. А дело спишите в архив.

— А не врет он? — подозрительно спросил начальник, — Потом греха не оберешься.

— Медицина подтвердит — врет, не врет, — безразлично сказал Андрей. — Идите.

Когда начальник ушел, оставив на диване одеяло и подушку, Андрей сел поближе к Бездольному. Тот стряхнул с себя блажь, оглянулся на дверь и погрозил кулаком.

— Я так не смогу, — признался Андрей. — Не сумею.

— Придется, Березин, и сумеете, — заверил Бездольный. — Пришлось же судейство принимать? Сумели?.. Ладно, простите.

— Да нет, ничего, — сказал Андрей. — Я виновен. Перед людьми и совестью. Не заметил, как вошел во вкус гражданской войны. Удержаться трудно, увлекательная штука… Хочу разобраться, хочу понять, что происходит с человеческой душой. Со своей. А что с Россией-то происходит?

Бездольный насупился, покивал каким-то своим мыслям.

— Не ломайте голову, Березин, — посоветовал он. — Ничего не выйдет.

— Почему? Объясните.

— Да потому, что даже Ленин — ваш лидер! — не знает, что происходит в России! — заявил Бездольный. — Вернее, нет, он умный человек и неплохой политик; он понимает, что делается вокруг него. Республика сейчас держится на армейских штыках и на подвалах ЧК. А он пытается сделать народоправство.

— Разве он не диктатор?

Бездольный горько усмехнулся, поглядел. Андрею в лицо.

— Он такой же диктатор, как и вы. Если власть на армии, а Троцкий давно вышел из его подчинения? Впрочем, он никогда и не был под его рукой. Он искусно лавировал и делал свое дело… А карательный орган? Какой же он диктатор, если ему пришлось несколько раз просить и требовать у Дзержинского, чтобы меня привели на беседу? Мне кажется, он ясно осознает, как аппараты, созданные им, выходят из подчинения и становятся правящими аппаратами. Теперь ему уже не позволят народоправство… Да что говорить, Березин! Если он сам посоветовал бежать в Сибирь, в глушь, чтобы уцелеть. По-моему, Ленин разочарован в том, что происходит, и чувствует, как власть уходит из рук.

— Кто же тогда правит в России? — воспользовавшись паузой, спросил Андрей. — Диктатура пролетариата?

— Не знаю, — признался Бездольный. — Диктатуру пролетариата я понимал как власть рабочего класса. Но вы найдите в нынешнем правительстве хоть одного настоящего рабочего! Там профессиональные революционеры. Во всех высших аппаратах только они, а не пролетариат. Так чья же это диктатура?.. Я знал многих профессионалов. Если кто-то из них трудился, то лишь в юности. Потом они уходили в подполье, жили за границей и проедали партийные деньги. Если они — пролетариат, то я круглый идиот и ничего не смыслю в революции. Советская власть кончилась, Березин, а вы от ее имени еще судите. И власть народа кончилась, когда разогнали Учредительное собрание и начали гражданскую войну. Профессиональным революционерам она была необходима. Они отвыкли трудиться, они привыкли жить на незаработанные деньги. Я враг той власти, которая сейчас утверждается в России. Но Ленина я уважаю и жалею как человека и политика. Он был откровенным, когда дважды заверял народ, что Учредительное собрание будет созвано. Он предчувствовал, к кому уйдет реальная власть, и всегда боролся за нее. Аппараты оказались сильнее…

Андрей слушал и вспоминал Бутенина. И ныли в боку сломанные ребра. Нет, все-таки у Ленина была сила. Если не власти, то народной любви. Лицемерный политик не смог бы вызвать ту восторженную любовь, что была вокруг Ленина. Было в этом человеке что-то притягательное для людских умов и сердец.

— Но ведь слава в народе — это самая сильная власть, — возразил он. — Его знают как вождя. А чувствами людей управлять невозможно, чувства — стихия. Особенно в России.

— Сейчас возможно все, — вздохнул Бездольный. — И стихией научились управлять. А нет, так обязательно научатся. Так что не обольщайтесь славой в народе. Я вас понимаю. Вы стремитесь стать справедливым и независимым судьей. Только у вас ничего не получится. Эпоха мировых судей ушла в историю. Независимым может стать лишь тот, кто не приемлет мирского, кто не принадлежит ни к партиям, ни к фракциям. Кто может взглянуть на земную жизнь сверху. А это, сами понимаете, может только Господь Бог.

— Вы меня загоняете в тупик, — признался Андрей. — Вы заражаете меня нигилизмом. Вы отчаялись и потеряли веру. А я еще верю в разум и справедливость. Поверьте, я знаю, что такое жестокость и власть аппаратов. Испытал и испытываю до сих пор. Но мне никто не запретит жить и судить по совести!

— Вам просто запретят судить, — отпарировал Бездольный с некоторой усталостью. — Нельзя быть независимым, выполняя чью-то волю. Это же смешно. Человек уже сейчас бесправен в России, а скоро начнется такое бесправие, что и свет не видывал. Если меня не мог защитить пролетарский писатель Горький и вождь революции Ленин — это что-то значит. Вы же угодили в аппарат только потому, что сами проявляли жестокость. А вы встали в две лодки и пытаетесь плыть. Не выйдет, Березин. Вас заставят сесть в одну. А нет — так утопят, если сами не утонете.

Как человек, разочаровавшийся в вере, он уже никого, в ком бы еще теплилась та вера, не мог переносить. С его разрушительной логикой можно было соглашаться: да, заставят сделать выбор. И Шиловский, видно, надеялся, что за совершенное над Андреем насилие тот ответит насилием по отношению к своему народу. Таково было условие предложенной жизни. И он принял его. Те, кто раскручивал огненное кольцо террора, наверное знали о законах центростремительной силы. Знали, а потому искали подходящих людей, чтобы с их помощью нарушить этот закон либо обратить его в прямо противоположный, центробежный. Да, Бездольный прав: иначе аппараты не смогут смирить народ и сделать его управляемым.

Андрей мысленно соглашался с ним, но душа противилась. И в противлении ее была боязнь потерять веру. Слабую, призрачную, но веру! А ведь духовная работа — это как раз и есть утверждение веры в себе. Иначе становится бессмысленным само существование человека. Впрочем, нет. Существовать можно, если переделать Природу, вложить новую суть и новое мироощущение.

— Вы не можете себе представить, Березин, насколько человек стал беззащитным, — продолжал Бездольный. — Сейчас у него отнимают чувство чести, а тюрьмы отнимут последнее — гордость. И все. Аппараты станут всемогущими и абсолютно неуправляемыми. Иногда профессионалы будут выкликать вождя, поднимать его и использовать как щит. Они и авторитет Ленина используют, как вам и не снилось. Они сделают из него кумира и из имени — знамя. И понесут, и ведь народ пойдет. Потому что беззащитный народ всегда идет за голой идеей.

— Вы предсказываете Апокалипсис. — Андрей подошел к Бездольному и тот встал, глядя выжидательно. — Вы считаете, так скоро можно переделать человеческую природу?

— Но вы же согласны со мной!

— Город Владимир разоряли и сжигали пять раз. А люди его каждый раз отстраивали заново. Схлынут кочевники — и поднимутся люди.

— Кочевники только, грабили и сжигали, — вздохнул Бездольный. — Они не забивали в головы людей никаких идей. Представление о мире оставалось незыблемым.

— Я хотел сказать, что на Руси никогда не жили с ожиданием светопреставления, — поправился Андрей. — Эта мысль чужая для русского человека.

— Для русского чужая, — согласился Бездольный. — Так вот в первую очередь аппараты и профессионалы постараются лишить народы национального самосознания. А потом можно делать с человеком все, что угодно. Он примет любую идею, у него нет защиты! Народы, утерявшие национальное братство и гордость, очень легко превращались в рабов.

— Вы слышали об «эшелоне смерти»? — вдруг спросил Андрей.

— Кто же в Сибири не слышал о нем…

— Так вот он сделал из меня большевика, — признался Андрей. — Я потом это понял… Тогда я думал: вот кто прав! Вот кто борется за истину, а потому и страдает. Я пошел за мучениками. Потом был Обь-Енисейский канал, Бутырская тюрьма с камерой смертников. Я до сих пор не могу прийти в себя. Как быстро из мученика я стал палачом! Не увидел, не заметил когда. А вот уже и топор в руках…

— Потому что вы не были мучеником! — перебил Бездольный. — Вы обманулись. Потому что когда идет драка за власть, есть выигравшие и проигравшие. И есть палачи. Но нет мучеников, поскольку мученичество — стихия человеческого духа.

— Но я не один обманулся! — воскликнул Андрей, ощущая озноб. — Вся Сибирь поднялась за нас против палачей. Я увидел, как комиссары добровольно вышли из вагона под расстрел, и пошел за ними. А народ увидел телеграфные столбы и виселицы с большевиками. И поднялся. Так неужто все — обман?! Чувства народа обмануть нельзя!

— Можно! — резко возразил Бездольный. — Вы имеете представление, что такое материализм? Вы большевик, а что вы знаете о своей религии?

— Читаю, — в оцепенелой задумчивости бросил Андрей. — Меня снабдили в дорогу…

— Так вот, вы из тех, кто идет от чувства, и поэтому уже готовы принять голую идею! — возбужденно заговорил Бездольный. — Вы уже беззащитны, и вами легко управлять, вас легко обмануть! А материализм — это разум. Разум в чистом виде. Он отрицает идеализм, а значит, и чувства. Но он бы никогда не тронул наше сознание, если бы был холодным. В материализме же есть своя прелесть, тонкая, едва уловимая. Она-то и подкупает, она-то и греет чувства! Это детское осмысление мира. Дети чувствуют глубоко, и мир воспринимают во всей его сложности. А попробуйте заставить ребенка объяснить мир! Словами, как он думает о нем, а не чувствует. Он объяснит, и это будет материализм. Нас притягивает к нему простота и естественность. В материализме все объяснимо! Все имеет начало и конец. А в метафизике нет ни начала, ни конца. Человеку же хочется познать мир поскорее, без лишних хлопот. И материализм дает такое познание. И обманывает наши чувства!

У Андрея вдруг заныли сломанные Бутениным ребра. Он прижал их локтем, согнулся, пережидая боль. Так уже бывало. Однако давящая боль не проходила.

Тогда он еще не понял, что болит сердце.

— Это не святой обман, — продолжал Бездольный. — Это холодный расчет идеи. Никакая умозрительная идея не может утвердиться в нашем сознании, пока она не поссорит ум и сердце. В России, Березин, уже посеяны эти зерна. Они проросли и дали всходы. Вы же, должно быть, чувствуете, какая детскость психологии у людей? Как стало все просто. Война похожа на игру, на детскую драку, когда идут улица на улицу. А жестокость? А непримиримость и максимализм! И наивность! Боже, какая наивность даже у людей мыслящих!

Андрей расстегнул гимнастерку и нащупал ноющие ребра, приложил холодную ладонь. Будто бы чуть отлегло.

— «Эшелон смерти» сделал большевика, — повторил он глухо. — А что сделает ревтрибунал?.. Мне нужно идти до конца. Но его нет. Я даже не могу прикинуться дурачком, как вы.

— Ревтрибунал сделает человека, — уверенно сказал Бездольный. — Потом хоть дураком прикидывайтесь, хоть юродивым — все равно человек.

— Нет… — сквозь боль в груди процедил Андрей. — Мой брат однажды сказал… Я тогда не понял его. Он сказал: самое страшное наказание человеку — лишение пути…

Он перевел дух, стараясь не волновать плескавшуюся за ребрами боль, набрал побольше воздуха.

— Я беспутный… У меня нет пути. У меня нет пути!

Другой диалог.


— Что у тебя?

— Грудная жаба, — проронил Андрей. — Спасибо тебе, Лобытов.

— За что? За грудную жабу?.. Я тебе помог ее нажить!

— И за нее. И за то, что арестовал меня тогда. Остановил… — он сцепил пальцы, стиснул их до щемящей боли. — Помог остановиться. Помоги еще раз?

— Я тебе больше не помощник, Березин, — вздохнул комиссар. — Сам помощи хочу. Сам…

— Помоги арестовать конфискационный отряд, — попросил Андрей. — Помоги мне судить их.

— Это бесполезно, Андрей, — решительно сказал Лобытов. — Тебе не дадут сделать это.

— Кто не даст?

— Не знаю, — комиссар потряс головой. — Не дадут, и все. Потому что паровозы покупает не конфискационный отряд. А расстреливают они законно. По закону! Понимаешь ты, Березин!.. Помнишь наш разговор, когда мы отряд собирали? Тогда мы были мучениками. Нас тогда вешали и на мостах рубили. Теперь мы — палачи… Мы победили в гражданской и не заметили, как победа переродила нас. Наш черед настал рубить… Когда ты пленных там… я ужаснулся! Я думал, ты один такой. Думал, ты из мести… Нет, все началось потому, что мы победили. А в гражданской, Андрей, нельзя побеждать. Уж лучше поражение принять и мучеником остаться на все времена, чем стать победителем. Победитель обязательно превратится в палача. Запомни, Березин. Это я тебе говорю, большевик с пятого года. Мы уже проиграли. Наша победа — начало нашей гибели. Я хотел не такой Советской власти.

— А какой ты хотел? — спросил Андрей. — Ты думал, после победы наступит День всепрощения?.. Помнишь, тогда, в избушке, ты как-то говорил о классовой борьбе? Если есть борьба — какое же прощение? Борьба есть борьба…

Лобытов закрыл форточку, подсел еще ближе, наклонился к самому лицу.

— Ты что-то знаешь, Андрей. Должен знать. Я ведь понимаю, какую силу надо было иметь, чтобы тебя с того света вытащить и в ревтрибунал. Скажи. Скажи мне, почему все так происходит? Я же чувствую, это не стихия. Это политика. Уполномоченный никогда бы сам не решился расстреливать. Он трус по природе. Политика, потому что тебя за жестокость назначают судить. И не случайно уничтожают духовников. Не за сопротивление власти и даже не за скрытое золото.

Он схватил Андрея за рубаху, подтянул к себе. В немигающих, чуть прищуренных глазах его светился болезненный огонь.

— Андрей, скажи мне!.. С собой в могилу унесу. Скажи, кто вышибает из народа дух? Неужто… сам Ленин?

— Нет, Лобытов, — твердо сказал Андрей. — Я думаю, это не Ленин.

Комиссар выпустил рубаху.

— Но кто же тогда? Ты должен знать!

— Я знаю лишь столько, сколько мне положено знать, — отчеканил Андрей. — Каждому из нас отведена только своя роль. И тебе тоже, Лобытов. И знаю я ничуть не больше тебя. Высшая же цель тебе известна — мировая революция. Вот и делай выводы сам. Ты старый большевик, профессиональный революционер.

— Мировая революция — это утопия, — отрезал Лобытов. — Особенно после нашей все стало ясно.

— Но зачем тогда существует Коминтерн? — спросил Андрей. — Зачем нужен штаб, если утопия?.. Это ты так считаешь. А я был в доме у человека, который спас меня. Он так не считает. И Ленин не считает… Кстати, в этом доме я видел муравейник.

— Муравейник?

— Да, муравейник в аквариуме. Вот это и есть судьба российской революции. Согнать народ в кучу, бросать ему пищу и бесконечно разваливать муравейник, чтобы была вечная борьба. Не сама жизнь, а борьба за нее. В этом смысл революции. А когда муравьи привыкнут к борьбе, из них можно формировать легионы для мировой революции. — Андрей почувствовал, как проснувшаяся в груди жаба начинает шевелиться и душить за горло. — Наше общество, Лобытов, держится на борьбе. Это его философия и идея. Нет, гибель еще не наступила. Сейчас самый рассвет борьбы, а значит, процветание. Вот не с чем станет бороться или не за что — тогда да… А пока мы будем сражаться с врагами, с бандами, с голодом и разрухой. Закончится одна борьба победой, откроется другая. Поверь, такое общество может существовать бесконечно. Бесконечно!.. Политика борьбы, Лобытов, антигуманная политика. А идея античеловеческая по сути. Потому что человек в борьбе становится солдатом, пешкой. Рабом он становится!.. А чтобы возродить гуманность в нашем обществе, надо освободить его от всякой революционности. От самой идеи борьбы.

... Мне в дорогу литературу дали. Читаю Троцкого, теория перманентной революции. Хочешь — дам… Он должен взять власть. Сейчас он сильнее Ленина. Возьмет… Если кто не опередит, если за спинами у них нет третьего. Знаешь, как на скачках: побеждает не лошадь, а хитрый наездник на лошади… Даже если Троцкий не возьмет власти, он все равно победит. Его теория мировой революции бессмертна, пока есть сама идея революции… Мне кажется, ею отравлен воздух. Ее запах везде… Как вот лекарством пахнет… Его идеи уже внедрились в сознание политиков и революционного народа. Они очень привлекательны, Лобытов… В этих идеях есть чувство высокого долга. Совершения миссии!.. И даже отрицая их, политики все равно будут следовать за ними в любом случае. Пойдут, обязательно пойдут. Хоть прямо, хоть косвенно… Я согласен с тобой, Лобытов. Мировая революция — это утопия. Но это очень стройная и логичная утопия. Конкуренции здесь нет… Пока существует политика борьбы, за его идеями все пойдут, потому что ими заражена даже сама мысль о переустройстве мира. И избавиться от нее невозможно. А вернее, рано от нее избавляться. Мы пока лишь в начале долгого пути. И мы его пройти должны. До конца пройти. Я много думал об этом, Лобытов. Никак не понимал… Зачем? Почему все пало на Россию?

Комиссар Лобытов помотал головой, как-то странно огляделся по сторонам, словно вспоминая, где находится — вспомнил, вздохнул глубоко.

— Ты меня совсем запутал, Андрей.

— Нет, это ты меня запутал! — возразил Андрей. — Ты, когда мне про классовый подход толмачил!.. Сам-то ты разбирался в них, нет? Чтоб других учить?.. Нет, ты подхватил с чужих слов. И понес… А теперь ты спрашиваешь, почему духовников уничтожают? Почему дух из народа вышибают?.. Но как же иначе его распределить по классам? Как их по муравейникам рассыпать?.. С чужих слов говорил.

— Я верил! — выдохнул комиссар. — С пятого года верил!

— Так верь! — подхватил Андрей. — Верь и живи дальше. Все, что бы ни делалось — все верно. Ведь пролетарский класс не может ошибаться! Нет же, ты у меня спрашиваешь, чья это политика. Наверное, политика класса!.. И паровозы покупают по воле класса. И стреляют…

— Стреляют потому, что у власти нет рабочего класса, — упрямо сказал комиссар Лобытов. — Я и спрашивал у тебя, почему так вышло?.. А ты, Андрей, лишаешь меня веры! Хочешь, чтобы я застрелился?.. Или потому, что у самого ее нет?

— У меня нет пути, — признался Андрей. — И виноват я сам… Знаешь, каждый дворянин в старой России служил своему Отечеству. Каждый был обязан послужить. Потому и дворянин… Каждому отпускался путь служения Родине. Хочешь — не хочешь, а иди. Теперь я не могу служить Отечеству. Меня же лишили пути… Да и тебя тоже, Лобытов. Иначе ты бы меня не спрашивал… Но вера есть! Я верю в детей, Лобытов. Странная вера, да? А вот она меня греет и заставляет жить даже с жабой в груди… Представь себе, — зашептал он. — Ничего не было, ничего! И вот ты берешь дитя на руки, держишь перед собой — и в этот миг открывается тебе истина. Она есть только в смерти и рождении… Непорочность — это есть путь к истине. И что ты не смог, не сумел, вложи в детей. Но так, чтобы оставить их непорочными. И они добудут тебе свет…

— О чем ты? — комиссар затряс его, стараясь привести в чувство. — О чем, Андрей? Я тебя совсем не понимаю! Что дети? Стреляют кругом. Кровь течет!.. Диктатура, политика силы и страха. Это же беда! Беда!

— Все так и должно! — воскликнул Андрей. — Ты не бойся, Лобытов. Ты же сам приближал этот час!.. Россия — народ молодой, она только и выдержит эту прививку. Она переболеет, вот увидишь!.. Пусть не ты — дети увидят, внуки. Мы же себе революционность, как чуму, привили. И болеем теперь… Но ничего, встанем. Встанем! Знаешь, когда я тифом болел, думал, не выживу, не очнусь от бреда… А ожил! И когда попал в «эшелон смерти», то мне на этот тиф наплевать было! Я ведь им никогда не смогу заразиться!.. Все думали, умру. Нет! Вот и Россия так же, Лобытов! Сами себе привили… Но затем, чтобы показать всем народам порочный путь. Чтобы не ходили тем путем… Чтобы избавить человечество от революции!.. Да не просто избавить, а повести за собой народы. Не к коммунизму, Лобытов. И не в светлое будущее. А к духовности!.. Кто же еще поведет? Кто? Кто знает путь?.. Кто переболел, Лобытов! К кому уже никакая зараза не пристанет. Это и есть моя вера… Миссия России в этом! Вот она, жаба, душит нас, мучает, да иначе ведь дух не освободить… Душит…

...

Весть о гибели комиссара Лобытова Андрей получил через две недели, когда поправился и начал вставать. Его щадили и не сказали сразу, хотя он слышал похоронный марш на улице и еще спрашивал, кого там хоронят.

Оказывается, комиссар сделал выбор в ту же ночь после разговора.

Опубликовано 08-01-2015

Наверх
Яндекс.Метрика